хочу.

Сегодня я хочу написать пост о том,что хочу.
Это будет пост о материальном.

1.хочу прочитать вот это:

2.хочу какую-либо вещицу от любимого и от Л.Б. которую я бы всегда смогла с собой носить. чтобы она всегда была со мной. всегда-всегда!

3.хочу купить ежедневник.красивый..

что-то типо этого..что-то винтажное..романичное.

4.хочу теплые ботиночки..
5.милую пижаму...

Сейчас меня как всегда,прогоняют,так что продолжу позже..)

:(

как же ужасно,что теперь он постоянно ходит в мое самое-самое заветное-любимое местечко...И чтобы пойти туда с любимым,надо договариваться с ним...(((((

Сегодняшний день-это...

это мечта наяву...

это легкость...

когда мороз,а в руках тепло...

это уют...

это ощущение тепла,разливающегося по всему телу..

это ласкающие лучи счастья...

это бесконечная мягкость...

Было мало времени к сожалению..но если будет еще,я постараюсь написать подробнее.

СПАСИБО.

Я устала...Это нельзя назвать опустошением.И даже не "руки опустились"... просто устала. А скоро сессия. А сил нет.. Не знаю,откуда их брать.. Даже пропасть некуда..

Люблю своих родителей... Сегодня мне пришла мысль,что я даже представить себе не могу,как больно будет их потерять...Так что чем дольше я с ними пробуду,тем лучше.

Я не хочу больше ссориться с любимым.. Чем дольше я с ним,тем не невыносимее это становится.Не хочу и не буду.

Нужна дружеская поддержка..Крепкая рука,о которую можно опереться... А сейчас я ползу.. Надо как-то восстанавливаться.Надо что-то придумать.

Не хватает уюта.Нет места,в котором я долго нахожусь,чтобы в этом месте создать уют.. Как-то всё обрывками.

Хочу закрепиться в семье любимого. Устала быть "гостем". Хочу сблизиться. Съездить с ними куда-то..

Хочу волшебства..Пушистого снега,тепла внутри и мороза на улице... Хочу улыбок и радости.. Хочу счастья любимому,подруге и близким..

Хочу хотя бы один нг с самым близким...

Мда..Как-то не очень радостно,но..нужен отдых.

Парадокс.

Такое ощущение..что приближается что-то такое.. большое и светлое.. Ощущение гармонии с миром совсем близко..

Я зарабатываю..это очень важно.Скоро я смогу самовыражаться.Наконец-то!

Сегодня я окунулась еще раз в это тепло..Оно будет всегда-всегда.Когда чаще,когда реже...А когда-нибудь(я так мечтаю об этом!) оно останется со мной навсегда.

Одно расстройство за сегодня...Я думала,что эта рана затянулась,но нет..Она засела глубоко. Очень глубоко. Как заусенец,который жутко болит только тогда,когда к нему прикасаешься...Прости.Я не знаю,что с этим делать...Нет.Знаю.Лечить...Пройдет очень много времени..придется с этим смирится.Терпение.

А разговор,про сложно..Всё оно сложно.Ты прав в этом безмерно.Без труда не выловишь и рыбки из пруда.Всё верно.Ведь так должно быть.А тот труд,о котором говорю,приятен,хоть и больнее всего на свете.

Вот такой парадокс..)

жизнь..

Как же здорово осознавать,что всё так изменилось..

Что именно? Я и вся моя жизнь..Всё движется вперед!


Я! Представляете,я работаю!!! Я сама налаживаю свою жизнь..! Еще год назад если бы мне это сказали,я не поверила бы. Моя жизнь в моих руках..Я так остро это чувствую..Это так здорово..

А еще..У меня есть Сережка..И моя любовь с каждым днем всё больше и больше и больше..

Господи..Он слушал весь этот бред в душе!! И зачем я только это наговорила..А он слушал! Понимаете,слушал и советовал!

Я люблю его.И верю,что это никуда не денется.

Обожаю его дом..Его запах..Его заботу..Его чай..
Боже! Да всё! Каждую мелочь,каждую глупость! Каждую черточку..

Я счастливаааа!!!

О! Спасибо тебе.

я счастлива.

я поняла,что нельзя судить о человеке с первого взгляда: только по одежде или по манере разговора.

человек-то хороший,только..слегка глупый может.)

так что..

сейчас ощущение..гармонии с миром,окружающими и самой собой.

Я счастлива.

Я люблю.

Я живу.

жизнь налаживается..)

так хорошо..не знаю,что именно,но хорошо.

просто..
я поступила.
я люблю.
я любима..

он самый лучший.теплый,нежный и родной..

я хочу жить с ним.хочу быть окутанной его нежностью и заботой..просыпаться от его поцелуев..хочу готовить ему.А если не умею,то учиться ради него..

Прошедшие 2 утра были не идеальны,иногда раздражали,хотелось развернуться и уехать.но я не смогу так.потому что люблю его.

и когда я еду из института,хочется поехать..к нему. это кажется так естественно,так..нужно.

а еще я буду работать с мелкими..мне кажется мне это понравится..)

я еду к морю...я так мечтаю поехать к морю с тобой..это было бы так чудесно..

спасибо тебе за вчера. это идеальный состав. не больше и не меньше.Только Алёшкина не хватало.меня очень удивило,как Саша поет..это просто удивительно!

А Дима..Дима ...)) Он такой хороший..) спасибо,что ты меня с ним познакомил.

Я вернусь через 2 недели..

Люблю.

вечер 23его..

Как здорово,что тебя выписали и ты смог прийти хотя бы на часть этого действа..
Спасибо тебе за поддержку...было до слёз обидно.. Да что я говорю,ты сам видел..

Меня удивила Т...Она впервые показала свою женственность.

Я в восторге от А..)Спасибо ей за приятную беседу в машине,да и вобще,за весь вечер.С ней очень тепло и легко..)И я рада что она счастлива.Абсолютно искренне.

Я еще раз убедилась в лживости и глупости Н...Надо же быть такой идиоткой!

Об А.Ш. вобще говорить не хочу.Всё как было,так и есть.

А К. заботливый,хоть и тщательно скрывает это.

Свечки меня поразили..Я осводилась от всего,что меня угнетало..Спасибо учителям за эту традицию..

Спасибо еще раз А.

вот так бывает..

вот так бывает..и жизни плевать на ваши планы..

плевать на то,что ты скорее всего 2 своих самых важных праздника проведешь в больнице..

я в отчаянии..я знаю,что тебе там очень плохо и поэтому нужно быть сильной.по крайней мере для тебя.для нас.

но для себя..я пытаюсь всё время себя чем-то занять..но как только я думаю о том,насколько подлую шутку жизнь с тобой сыграла,на глаза наворачиваются слезы..

Но я буду сильной.Как бы сложно это не было.

ты в больнице..

ничего.мы справимся.

исполнение желаний...

Сегодня был мамин день рождения..Так хорошо было весь день видеть её сияющие глаза..) Ведь в этот день исполнялись все её желания..)А в нашей семье это редко происходит..

А завтра..завтра я увижу тебя..Я так соскучилась..Ещё я встану с утра и приготовлю тебе очень вкусную штуку..) А потом пойду стричься и приеду к тебе вся сияющая..))

Меня так волнуют подарки на ближайшие праздники..Денег почти нет,а так хочется подарить тебе что-то особенное..От всей души..А не то,что влезает в определенную сумму..Ведь 18 лет бывает только раз в жизни..Да и 2 года..тоже многое значат для нас..Я в недоумении.

мир..

Мир..он такой огромный..так много всего хочется узнать..

Посетить кучу мест..познакомится с народами..культурой,архитектурой,искусством..

Ооо..А сколько книжек хочется прочитать!!Неимоверное количество..Узнать биографию всех тех,кто написал эти книги..

Так страшно..что я не успею всего того,что хочется..

А я не хочу ничего писать про выходные..не хочу переводить эти ощущения в слова..настолько они хороши..

Я люблю гулять с ним под дождем..это так..по особенному..) Так я ещё сильнее чувствую,как тепло с ним..

А еще мне предстоит учить его вальсу..я немножко боюсь,потому что сама не слишком выучила ту часть,которая фигурная..)

Хочу обратно на дачу..я поняла,что мне там лучше..И я люблю ездить в электричке..) Одна..Смотреть в окно,слушать любимую музыку и думать..думать..думать.

Меня пугает эта паника и отвращение,которая возникает при виде дядек не русской национальности..может ты мне не веришь и это сложно понять,но тот "коралловый" инцидент
очень сильно меня ранил..очень.Теперь это моя фобия. Поэтому прошу тебя,не делай больше так..Просто защити.

война..

Дочитала Ремарка..


просто нет слов.....

477

Я так люблю это место..
Тут так пахнет..летом,жизнью..тут растут сосны,березы..жасмин,лютики,люпины..
Столько воспомнаний..здесь прошло всё моё детство..я здесь выросла..тут я обрела моего самого близкого человека на свете..

Здесь я жила с большой и дружной семьей:бабушка,дедушка,прадедушка,прабабушка,мои родители..моя любимая собака Юта..

Но очень скоро этого не стало..сначала усыпили собаку..(кровотечение матки),потом умер прадедушка (ранения после ВОВ)..затем я потеряла бабушку Таню..(рак печени),а прабабушка Галя просто не выдержала всех этих потерь..

Приехав сюда на это неделе,я поняла что нужно брать всё в свои руки..память памятью,а вот жить в прошлом не нужно..я сожгла все вещи бабушки Гали и дедушки Степана..всё выгребла,помыла..было очень тяжело..но мне кажется я правильно сделала..

Завтра я собираюсь поклеить новые обои и преобразить комнату..потому что..их нет. Теперь там живу я..

Мне очень не хватает их заботы и нежности..Но этот пробел заполняет мой самый любимый человек..

Спасибо,милый..

томительное ожидание

Ооо..Это томительное ожидание результатов егэ..

Зато сегодня я переезжаю на дачу..) Это здорово. Единственное,что напрягает-отсутствие душа..а может и воды..ну да ничего..)

С. сказал,что приедет ко мне на выходные..) Я уже предвкушаю..) Вобще,он самый-самый лучший!!! Хочу,чтобы он привез мне какой-нибудь маленький сюрприз..Например букет маленьких розочек..или что-то вкусное..) Мы устроем пикник в той березовой роще..) И обязательно пойдем на место..ну да,то самое место.)

Мне нравится переписываться с С.К...) Но мне почему-то не нравяться его рассказы о его девушке. Ну то есть те факты,которые он рассказывает. Так всё странно..Но он говорит,что любит,и для меня это весомый аргумент.

И я соскучилась по Л..хочу к ней на дачу,или чтобы она ко мне приехала.. Чтобы гулять,есть мороженое,готовить что-нибудь вкуусное..Болтать обо всём на свете..Смеяться..) Но мне почему-то кажется,что она не захочет..Ну во всяком случае,ей надо сначала сдать историю.И я уверена,что у нее всё получится.

Э.М.Ремарк "На западном фронте без перемен"

 Мы забиваем железные колья в землю, на равном расстоянии друг от друга. Каждый моток держат двое, а двое других разматывают колючую проволоку. Это отвратительная проволока с густо насаженными длинными остриями. Я разучился разматывать ее и расцарапал себе руку.
   Через несколько часов мы управились. Но у нас еще есть время до прибытия машин. Большинство из нас ложится спать. Я тоже пытаюсь заснуть. Однако для этого слишком свежо. Чувствуется, что мы недалеко от моря: холод то и дело будит нас.
   Один раз мне удается уснуть крепко. Я просыпаюсь, словно от внезапного толчка, и не могу понять, где я. Я вижу звезды, вижу ракеты, и на мгновение мне кажется, будто я уснул на каком-то празднике в саду. Я не знаю, утро ли сейчас или вечер, я лежу в белой колыбели рассвета и ожидаю ласковых слов, которые вот-вот должны прозвучать, – слов ласковых, домашних, – уж не плачу ли я? Я подношу руку к глазам, – как странно, разве я ребенок? Кожа у меня нежная… Все это длится лишь одно мгновение, затем я узнаю силуэт Катчинского. Он сидит спокойно, как и подобает старому служаке, и курит трубку, – разумеется, трубку с крышечкой. Заметив, что я проснулся, он говорит:
   – А здорово тебя, однако, передернуло. Это был просто дымовой патрон. Он упал вон в те кусты.
   Я сажусь, на душе у меня какое-то странное чувство одиночества. Хорошо, что рядом со мной Кат. Он задумчиво смотрит в сторону переднего края и говорит:
   – Очень неплохой фейерверк, если бы только это не было так опасно.
   Позади нас ударил снаряд. Некоторые новобранцы испуганно вскакивают. Через несколько минут разрывается еще один, на этот раз ближе. Кат выбивает свою трубку:
   – Сейчас нам дадут жару.
   Обстрел начался. Мы отползаем в сторону, насколько это удается сделать в спешке. Следующий снаряд уже накрывает нас.
   Кто-то кричит. Над горизонтом поднимаются зеленые ракеты. Фонтаном взлетает грязь, свистят осколки. Шлепающий звук их падения слышен еще долгое время после того, как стихает шум разрывов.
   Рядом с нами лежит насмерть перепуганный новобранец с льняными волосами. Он закрыл лицо руками. Его каска откатилась в сторону. Я подтягиваю ее и собираюсь нахлобучить ему на голову. Он поднимает глаза, отталкивает каску и, как ребенок, лезет головой мне под мышку, крепко прижимаясь к моей груди. Его узкие плечи вздрагивают. Такие плечи были у Кеммериха.
   Я его не гоню. Но чтобы хоть как-нибудь использовать каску, я пристраиваю ее новобранцу на заднюю часть, – не для того чтобы подурачиться, а просто из тех соображений, что сейчас это самая уязвимая точка его тела. Правда, там толстый слой мяса, но ранение в это место – ужасно болезненная штука, к тому же приходится несколько месяцев лежать в лазарете, все время на животе, а после выписки почти наверняка будешь хромать.
   Где-то с оглушительным треском упал снаряд. В промежутках между разрывами слышны чьи-то крики.
   Наконец грохот стихает. Огонь пронесся над нами, теперь его перенесли на самые дальние запасные позиции. Мы решаемся поднять голову и осмотреться. В небе трепещут красные ракеты. Наверно сейчас будет атака.
   На нашем участке пока что по-прежнему тихо. Я сажусь и треплю новобранца по плечу:
   – Очнись, малыш! На этот раз опять все обошлось.
   Он растерянно оглядывается. Я успокаиваю его:
   – Ничего, привыкнешь.
   Он замечает свою каску и надевает ее. Постепенно он приходит в себя. Вдруг он краснеет как маков цвет, на лице его написано смущение. Он осторожно дотрагивается рукой до штанов и жалобно смотрит на меня. Я сразу же соображаю, в чем дело: у него пушечная болезнь. Я, правда, вовсе не за этим подставил ему каску как раз туда, куда надо, но теперь я все же стараюсь утешить его:
   – Стыдиться тут нечего; еще и не таким, как ты, случалось наложить в штаны, когда они впервые попадали под огонь. Зайди за куст, сними кальсоны, и дело с концом.
   Он семенит за кусты. Вокруг становится тише, однако крики не прекращаются.
   – В чем дело, Альберт? – спрашиваю я.
   – Несколько прямых попаданий на соседнем участке.
   Крики продолжаются. Это не люди, люди не могут так страшно кричать.
   Кат говорит:
   – Раненые лошади.
   Я еще никогда не слыхал, чтобы лошади кричали, и мне что-то не верится. Это стонет сам многострадальный мир, в этих стонах слышатся все муки живой плоти, жгучая, ужасающая боль. Мы побледнели. Детеринг встает во весь рост:
   – Изверги, живодеры! Да пристрелите же их!
   Детеринг – крестьянин и знает толк в лошадях. Он взволнован. А стрельба как нарочно почти совсем стихла. От этого их крики слышны еще отчетливее. Мы уже не понимаем, откуда они берутся в этом внезапно притихшем серебристом мире; невидимые, призрачные, они повсюду, где-то между небом и землей, они становятся все пронзительнее, этому, кажется, не будет конца, – Детеринг уже вне себя от ярости и громко кричит:
   – Застрелите их, застрелите же их наконец, черт вас возьми!
   – Им ведь нужно сперва подобрать раненых, – говорит Кат.
   Мы встаем и идем искать место, где все это происходит. Если мы увидим лошадей, нам будет не так невыносимо тяжело слышать их крики. У Майера есть с собой бинокль. Мы смутно видим темный клубок – группу санитаров с носилками и еще какие-то черные большие движущиеся комья. Это раненые лошади. Но не все. Некоторые носятся еще дальше впереди, валятся на землю и снова мчатся галопом. У одной разорвано брюхо, из него длинным жгутом свисают кишки. Лошадь запутывается в них и падает, но снова встает на ноги.
   Детеринг вскидывает винтовку и целится. Кат ударом кулака направляет ствол вверх:
   – Ты с ума сошел? Детеринг дрожит всем телом и швыряет винтовку оземь.
   Мы садимся и зажимаем уши. Но нам не удается укрыться от этого душераздирающего стона, этого вопля отчаяния, – от него нигде не укроешься.
   Все мы видали виды. Но здесь и нас бросает в холодный пот. Хочется встать и бежать без оглядки, все равно куда, лишь бы не слышать больше этого крика. А ведь это только лошади, это не люди.
   От темного клубка снова отделяются фигуры людей с носилками. Затем раздается несколько одиночных выстрелов. Черные комья дергаются и становятся более плоскими. Наконец-то! Но еще не все кончено. Люди не могут подобраться к тем раненым животным, которые в страхе бегают по лугу, всю свою боль вложив в крик, вырывающийся из широко разинутой пасти. Одна из фигур опускается на колено… Выстрел. Лошадь свалилась, а вот и еще одна. Последняя уперлась передними ногами в землю и кружится как карусель. Присев на круп и высоко задрав голову, она ходит по кругу, опираясь на передние ноги, – наверно, у нее раздроблен хребет. Солдат бежит к лошади и приканчивает ее выстрелом. Медленно, покорно она опускается на землю.
   Мы отнимаем ладони от ушей. Крик умолк. Лишь один протяжный замирающий вздох все еще дрожит в воздухе. И снова вокруг нас только ракеты, пение снарядов и звезды, и теперь это даже немного странно.
   Детеринг отходит в сторону и говорит в сердцах:
   – А эти-то твари в чем провинились, хотел бы я знать!
   Потом он снова подходит к нам. Он говорит взволнованно, его голос звучит почти торжественно:
   – Самая величайшая подлость, – это гнать на войну животных, вот что я вам скажу!
   Мы идем обратно. Пора добираться до наших машин. Небо чуть-чуть посветлело. Уже три часа утра. Потянуло свежим, прохладным ветром; в предрассветной мгле наши лица стали серыми.
   На ощупь, гуськом мы пробираемся вперед через окопы и воронки и снова попадаем в полосу тумана. Катчинский беспокоится – это дурной знак.
   – Что с тобой, Кат? – спрашивает Кропп.
   – Мне хотелось бы, чтобы мы поскорее попали домой.
   Под словом «домой» он подразумевает наши бараки.
   – Теперь уже недолго. Кат.
   Кат нервничает.
   – Не знаю, не знаю…
   Мы добираемся до траншей, затем выходим на луга. Вот и лесок появился; здесь нам знаком каждый клочок земли. А вот и кладбище с его холмиками и черными крестами.
   Но тут за нашей спиной раздается свист. Он нарастает до треска, до грохота. Мы пригнулись – в ста метрах перед нами взлетает облако пламени.
   Через минуту следует второй удар, и над макушками леса медленно поднимается целый кусок лесной почвы, а с ним и три-четыре дерева, которые тоже одно мгновение висят в воздухе и разлетаются в щепки. Шипя, как клапаны парового котла, за ними уже летят следующие снаряды, – это шквальный огонь.
   Кто-то кричит:
   – В укрытие! В укрытие! Луг – плоский, как доска, лес – слишком далеко, и там все равно опасно; единственное укрытие – это кладбище и его могилы. Спотыкаясь в темноте, мы бежим туда, в одно мгновение каждый прилипает к одному из холмиков, как метко припечатанный плевок.
   Через какие-нибудь несколько секунд было бы уже поздно. В окружающей нас тьме начинается какой-то шабаш. Все вокруг ходит ходуном. Огромные горбатые чудища, чернее, чем самая черная ночь, мчатся прямо на нас, проносятся над нашими головами. Пламя взрывов трепетно озаряет кладбище.
   Все выходы отрезаны. В свете вспышек я отваживаюсь бросить взгляд на луг. Он напоминает вздыбленную поверхность бурного моря, фонтанами взметаются ослепительно яркие разрывы снарядов. Нечего и думать, чтобы кто-нибудь смог сейчас перебраться через него.
   Лес исчезает на наших глазах, снаряды вбивают его в землю, разносят в щепки, рвут на клочки. Нам придется остаться здесь, на кладбище.
   Перед нами разверзлась трещина. Дождем летят комья земли. Я ощущаю толчок. Рукав мундира вспорот осколком. Сжимаю кулак. Боли нет. Но это меня не успокаивает, – при ранении боль всегда чувствуется немного позже. Я ощупываю руку. Она оцарапана, но цела. Тут что-то с треском ударяется о мою голову, так что у меня темнеет в глазах. Молнией мелькает мысль: только не потерять сознания! На секунду я проваливаюсь в черное месиво, но тотчас же снова выскакиваю на поверхность. В мою каску угодил осколок, он был уже на излете, и не смог пробить ее. Вытираю забившуюся в глаза труху. Передо мной раскрылась яма, я смутно вижу ее очертания. Снаряды редко попадают в одну и ту же воронку, поэтому я хочу перебраться туда. Я рывком ныряю вперед, распластавшись как рыба на дне, но тут снова слышится свист, я сжимаюсь в комок, ощупью ищу укрытие, натыкаюсь левой рукой на какой-то предмет. Прижимаюсь к нему, он поддается, у меня вырывается стон, земля трескается, взрывная волна гремит в моих ушах, я подо что-то заползаю, чем-то накрываюсь сверху. Это доски и сукно, но это укрытие, жалкое укрытие от сыплющихся сверху осколков.
   Открываю глаза. Мои пальцы вцепились в какой-то рукав, в чью-то руку. Раненый? Я кричу ему. Ответа нет. Это мертвый. Моя рука тянется дальше, натыкается на щепки, и тогда я вспоминаю, что мы на кладбище.
   Но огонь сильнее, чем все другое. Он выключает сознание, я забиваюсь еще глубже под гроб, – он защитит меня, даже если в нем лежит сама смерть.
   Передо мной зияет воронка. Я пожираю ее глазами, мне нужно добраться до нее одним прыжком. Вдруг кто-то бьет меня по лицу, чья-то рука цепляется за мое плечо. Уж не мертвец ли воскрес? Рука трясет меня, я поворачиваю голову и при свете короткой, длящейся всего лишь секунду вспышки с недоумением вглядываюсь в лицо Катчинского; он широко раскрыл рот и что-то кричат; я ничего не слышу, он трясет меня, приближает свое лицо ко мне; наконец грохот на мгновение ослабевает, и до меня доходит его голос:
   – Газ, г-а-а-з, г-а-аз, передай дальше.
   Я рывком достаю коробку противогаза. Неподалеку от меня кто-то лежит. У меня сейчас только одна мысль – этот человек должен знать!
   – Га-а-з, га-аз!
   Я кричу, подкатываюсь к нему, бью его коробкой, он ничего не замечает. Еще удар, еще удар. Он только пригибается, – это один из новобранцев. В отчаянии я ищу глазами Ката, – он уже надел маску. Тогда я вытаскиваю свою, каска слетает у меня с головы, резина обтягивает мое лицо. Я наконец добрался до новобранца, его противогаз как раз у меня под рукой, я вытаскиваю маску, натягиваю ему на голову, он тоже хватается за нее, я отпускаю его, бросок, и я уже лежу в воронке.
   Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов. Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: «Газ, газ, газ!»
   За моей спиной что-то шлепается о дно воронки.
   Раз-другой. Я протираю запотевшие от дыхания очки противогаза. Это Кат, Кропп и еще кто-то. Мы лежим вчетвером в тягостном, напряженном ожидании и стараемся дышать как можно реже.
   В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска? Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие.
   Я дышу осторожно, прижав губы к клапану. Сейчас облако газа расползается по земле, проникая во все углубления. Как огромная мягкая медуза, заползает оно в нашу воронку, лениво заполняя ее своим студенистым телом. Я толкаю Ката: нам лучше выбраться наверх, чем лежать здесь, где больше всего скапливается газ. Но мы не успеваем сделать это: на нас снова обрушивается огненный шквал. На этот раз грохочут, кажется, уже не снаряды, – это бушует сама земля.
   На нас с треском летит что-то черное и падает совсем рядом с нами, это подброшенный взрывом гроб.
   Я вижу, что Кат делает какие-то движения, и ползу к нему. Гроб упал прямо на вытянутую руку того солдата, что лежал четвертым в нашей яме. Свободной рукой он пытается сорвать с себя маску. Кропп успевает вовремя схватить его руку и, заломив ее резким движением за спину, крепко держит.
   Мы с Катом пробуем освободить раненую руку. Крышка гроба треснула и держится непрочно; мы без труда открываем ее; труп мы выбрасываем, и он скатывается на дно воронки; затем мы пытаемся приподнять нижнюю часть гроба.
   К счастью, солдат потерял сознание, и Альберт может нам помочь. Теперь нам уже не надо действовать так осторожно, и мы работаем в полную силу. Наконец гроб со скрипом трогается с места и приподнимается на подсунутых под него лопатах.
   Стало светлее. Кат берет обломок крышки, подкладывает его под раздробленное плечо, и мы делаем перевязку, истратив на это все бинты из наших индивидуальных пакетов. Пока что мы больше ничего не можем сделать.
   Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет. Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же самый горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются. Еще немного, и я наверно задохнусь.
   В воронку просачивается серый свет. По кладбищу гуляет ветер. Я перекатываюсь через край воронки. В мутно-грязных сумерках рассвета передо мной лежит чья-то оторванная нога, сапог на ней совершенно цел, сейчас я вижу все это вполне отчетливо. Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли; я протираю стекла, от волнения они сразу же снова запотевают, я с напряжением вглядываюсь в его лицо, – так и есть: на нем уже нет противогаза.
   Еще несколько секунд я выжидаю: он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов, – ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание.
   Разрывов больше не слышно. Я оборачиваюсь к воронке и делаю знак остальным. Они вылезают и сдергивают маски. Мы подхватываем раненого, один из нас поддерживает его руку в лубке. Затем мы поспешно уходим.
   От кладбища осталась груда развалин. Повсюду разбросаны гробы и покойники. Они умерли еще раз, но каждый из тех, кто был разорван на клочки, спас жизнь кому-нибудь из нас.
   Ограда разбита, проходящие за ней рельсы фронтовой узкоколейки сорваны со шпал, их высоко загнутые концы вздыбились в небо. Перед нами кто-то лежит. Мы останавливаемся; только Кропп идет с раненым дальше.
   Лежащий на земле солдат – один из новобранцев. Его бедро перепачкано кровью; он так обессилел, что я достаю свою фляжку, в которой у меня осталось немного рому с чаем. Кат отводит мою руку и нагибается к нему.
   – Куда тебя угораздило, браток? Он только водит глазами; он слишком слаб, чтобы говорить.
   Мы осторожно разрезаем штанину. Он стонет.
   – Спокойно, спокойно, сейчас тебе будет легче.
   Если у него ранение в живот, ему ничего нельзя пить. Его не стошнило, – это хороший признак. Мы обнажаем ему бедро. Это сплошная кровавая каша с осколками кости. Задет сустав. Этот мальчик никогда больше не сможет ходить.
   Я провожу влажным пальцем по его вискам и даю ему отхлебнуть глоток рому. Глаза его немного оживают. Только теперь мы замечаем, что и правая рука тоже кровоточит.
   Кат раздергивает два бинта, стараясь сделать их как можно шире, чтобы они прикрыли рану. Я ищу какойнибудь материи, чтобы перевязать ногу поверх бинтов. Больше у нас ничего нет, поэтому я вспарываю штанину раненого еще дальше, чтобы использовать для перевязки кусок от его кальсон. Но кальсон на нем нет. Я присматриваюсь к нему повнимательней: это мой давешний знакомый с льняными волосами.
   Тем временем Кат обыскал карманы одного из убитых и нашел в них еще несколько пакетиков с бинтами, которые мы осторожно прикладываем к ране. Паренек все время не спускает с нас глаз. Я говорю ему:
   – Мы сходим за носилками.
   Тогда он разжимает губы и шепчет:
   – Останьтесь здесь.
   Кат говорит:
   – Мы ведь ненадолго. Мы придем за тобой с носилками.
   Трудно сказать, понял ли он нас. Жалобно, как ребенок, хнычет он нам вслед:
   – Не уходите.
   Кат оглядывается и шепчет:
   – А может, просто взять револьвер, чтобы все это поскорее кончилось?
   Паренек вряд ли перенесет транспортировку и в лучшем случае протянет еще несколько дней. Но все, что он пережил до сих пор, – ничто в сравнении с тем, что ему еще предстоит перед смертью. Сейчас он еще оглушен и ничего не чувствует. Через час он превратится в кричащий от невыносимой боли комок нервов. Дни, которые ему еще осталось прожить, будут для него непрерывной, сводящей с ума пыткой. И кому это надо, чтобы он промучился эти несколько дней?..
   Я киваю:
   – Да, Кат, надо просто взять револьвер.
   – Давай его сюда, – говорит он и останавливается.
   Я вижу, что он решился. Оглядываемся, – мы уже не одни. Возле нас скапливается кучка солдат, из воронок и могил показываются головы.
   Мы приносим носилки.
   Кат покачивает головой:
   – Такие молодые…
   Он повторяет:
   – Такие молодые, ни в чем не повинные парни…
   Наши потери оказались меньше, чем можно было ожидать: пять убитых и восемь раненых. Это был лишь короткий огневой налет. Двое из убитых лежат в одной из развороченных могил; нам остается только засыпать их.
   Мы отправляемся в обратный путь. Растянувшись цепочкой, мы молча бредем в затылок друг другу. Раненных отправляют на медицинский пункт. Утро пасмурное, санитары бегают с номерками и карточками, раненые тихо стонут. Начинается дождь.
   Через час мы добираемся до наших машин и залегаем в них. Теперь нам уже не так тесно.
   Дождь пошел сильнее. Мы разворачиваем плащпалатки и натягиваем их на голову. Дождь барабанит по ним. С боков стекают струйки воды. Машины с хлюпаньем ныряют в выбоины, и мы раскачиваемая в полусне из стороны в сторону.
   В передней части кузова стоят два солдата, которые держат в руках длинные палки с рогулькой на конце. Они следят за телефонными проводами, висящими поперек дороги так низко, что могут снести наши головы. Своими рогатками солдаты заранее подхватывают провод и приподнимают его над машиной. Мы слышим их возгласы: «Внимание – провод», приседаем в полусне и снова выпрямляемся.
   Монотонно раскачиваются машины, монотонно звучат окрики, монотонно идет дождь. Вода льется на наши гооловы и на головы убитых на передовой, на тело маленького новобранца и на его рану, которая слишком велика для его бедра, она льется на могилу Кеммериха, она льется в наши сердца.
   Где-то ударил снаряд. Мы вздрагиваем, глаза напряжены, руки вновь готовы перебросить тело через борт машины в – придорожную канаву.
   Но больше ничего не слышно. Лишь время от времени – монотонные возгласы: «Внимание – провод». Мы приседаем – мы снова дремлем.

***

Жалки те люди,которые задают вопрос:"в чем смысл жизни?"

Жалки те люди,для которых 9 мая это повод выпить.

да.я знаю.я вредная и противная.особенно в эти дни.. но надо пользоваться тем,что мы можем доехать друг до друга за 40мин.. ведь скоро это будет невозможно..

а все остальные живут у тебя под боком.

это чудесно..

сдан последний экзамен..но пока что ощущение облегчения меня не посетило..зато..после этого я встретилась с самым близким человеком..)


так вот..это..чудесно..)


иногда я люблю плохо себя чувствовать..потому что..


кино..теплый плед..стало чуть лучше) ну а дальше..


клубника с..так усердно взбитой тобой сметаной с сахаром..)


потом..греческий салат и красное вино..


море нежности и океан любви..(как бы не была банальна эта фраза) и забота..и взгляд..и поцелуй..

и..это чудесно..)


P.S. вот если бы всегда эти 3 тяжелых дня в каждом месяце были такими..)